Современный мир знает и чтит Павла Корина в первую очередь как величайшего портретиста ХХ столетия. Он создал более двадцати великолепных портретов своих замечательных современников. Свидетель и собеседник великих, Корин запечатлел для нас и потомков наших образы тех, которые еще несли в себе высокое человеческое обличие. И здесь художнику в определенной степени повезло: он жил в эпоху не только вселенской лжи, но еще и иллюзия, что все, что совершено с Россией — к ее же лучшему, «светлому будущему». Некоторым деятелям русской науки и искусства предоставлялась возможность доживать свои дни в относительном — социалистическом — благоденствии и умирать своей смертью и даже со славою. В основном это были корифеи нейтральных, «творческих» профессий. Порой их еще при жизни награждали, чествовали, одаривали званиями, превращая этих последних могикан русского духа в этаких молчаливых сфинксов.

И вот, свидетель трагической немоты достойных, сам после ухода М.В. Нестерова почти утративший собеседника, мудрый и тонкий психолог, Корин подарил нам целую галерею безмолвного человеческого величия. Эти портреты, где художником продуман не просто фон вообще, но каждый тоновый нюанс, каждая деталь, предмет, сопровождающий и по-своему раскрывающий образ, драгоценны для нас не только блистательным и реалистическим отображением самих натур портретируемых, но и как прямые исторические свидетельства эпохи.

Так, например, портрет артиста А.М. Леонидова воспринимается нами сейчас не только как потрясающее отображение гения русской сцены, но одновременно и как своеобразный портрет эпохи... затиснувшей гения в черное кожаное кресло. Не случайно, конечно, в портретах коринских современников превалируют темные тона костюмов, да и сама манера письма — жесткая, резкая, чеканная. Когда время режет самого художника, и режет камнем, от него нечего ждать сфумато Леонардо или мягкости Рафаэля!

И в этом плане манера письма Павла Корина — его жесткий, пастозный мазок, который, кстати, весьма очевидно меняется, и в знаменательное время — между 1937 (последний образ «Руси» — «Митрополит Сергий») и 40-ми годами (например, портрет Н.А. Пешковой) — тоже превращается для нас в неопровержимое свидетельство, прямое отображение смертоносного сумрака, сгустившегося над Россией тех лет. Так, этюд с митрополитом Сергием написан коротким, очень энергичным «живым» мазком, и живописная поверхность поэтому воспринимается почти матовой, структурной, пульсирующей.

На портрете Н.А. Пешковой мазок заметно «стекленеет», становится более долгим, скользящим, гладким и глянцевым. Высочайший профессионализм, но почти бездыханный... Прибавить к этому общее тональное решение портрета, где несравненная (коринская!) чернь платья еще более бледнит лицо и оголенные руки, желтизна кожи которых усугублена зеленоватыми лессировками; застылость, если не оцепенелость позы еще молодой и прекрасной, но навсегда забывшей об улыбке женщины — это ли не документ эпохи?!

Не менее красноречивы, чем «леонидовский», и портреты двух друзей и покровителей художника — Михаила Васильевича Нестерова и Алексея Максимовича Горького.

Потрет Михаила Нестерова, или «Портрет наставника», как называл его сам Павел Корин, дает нам образ нестареющей творческой личности, натуры деятельной, беспокойной, очень требовательной к себе и к другим, ибо это был человек острого, проницательного ума, беспощадной логики рассуждения, абсолютно бескомпромиссный и неподкупный в делах чести и достоинства человеческого. Такой человек при любых обстоятельствах остается самим собой, являясь носителем той самой внутренней свободы, без которой немыслима человеческая л и ч н о с т ь. Для нас это еще пример русского интеллигента с очень зорким взглядом и на искусство — как художника, и на жизнь — как состоявшейся личности, то есть личности, абсолютно независимой в своих суждениях, редкого интеллигента России первой трети ХХ века — без тени безвольной интеллектуальной расслабленности, детского легковерия, чересчур добродушного, а потому поверхностного взгляда на жизнь. Именно эти качества еще в ХIХ веке отслоят русскую интеллигенцию от остального народа, заставят ее изменить национальной традиции и в результате ее первой возведут на эшафот. Нестерову, как известно, тоже была уготована Голгофа русской интеллигенции — Соловки. Но человек подлинно православного мировоззрения, неколебимой и убежденной веры, он своей судьбой (подобно самому Павлу Корину) явит чудо: его «срок» исчислится... двумя неделями, и прямо из Бутырок престарелому художнику будет разрешено вернуться домой. Так, не склонив головы перед торжествующими в те дни российскими пигмеями и их развратителями, художник Михаил Нестеров достойно пройдет отпущенное ему жизненное поприще и удостоится мирной христианской кончины в октябре 1942 года.

Портрет Горького — это образ русского интеллигента иной судьбы, образ трагический и весьма поучительный... Еще в молодости упоенный «освободительными» идеями, во всеуслышание воспевший революционное насилие, писатель невольно стал одним из интеллектуальных соблазнителей простодушной, но алчной черни, одним из идеологов грядущего «русского бунта», уже не просто «жесткого и бессмысленного», но гибельного для страны и самого народа. В пору своего отступничества благосклонно замеченный, впоследствии, после переворота, запоздало прозревший и со своими просьбами о милости к отдельным представителям русской интеллигенции, «с бешеной большевистской энергией» уничтожаемой в те дни, «буревестник революции» будет едва терпим и почти насильно выдворяем «на лечение» из Страны Советов. Следующий правитель-палач постарается использовать авторитет писателя-гуманиста для прикрытия перед окружающим миром свинцовых мерзостей возглавляемой им адской машины: Горького пригласили на Соловки и он, все увидевший, все постигший, разразился... панегириком в адрес палачей!

Теперь всем известное поведение Горького на Соловках в окружении палачей и мародеров СЛОНа, ровно как и упомянутый очерк о его соловецких впечатлениях, устраняют какие-либо недоумения о состоянии писателя в последние годы жизни... Окончательно прозрев, теперь он вполне отдавал себе отчет в той «социалистической действительности», которая его окружала. Страшным предвестием расправы с самим писателем будет «устранение» его единственного сына — 36-летнего Максима Алексеевича, доброго и одаренного человека. И хотя это произойдет еще через несколько месяцев после написания Кориным феноменального портрета писателя, в нем уже со всей силой звучит трагический лейтмотив скорого грядущего... Известно, что после опубликования очерка о Соловках Горький все время размышлял о самоубийстве. Но не решился на него, постоянно взвешивая: сейчас ли уйти или кого-то еще попытаться вызволить из пасти драконовой, кого-то спасти. Его поддержка художника Павла Корина — несомненный акт человечности, не в малой степени обусловивший то обстоятельство, что в судьбе художника, судьбе весьма многотрудной и переменчивой, все же самого худшего не произошло. Но как ни благодарен был Корин своему покровителю, в своем творчестве он неизменно оставался неподкупным глашатаем правды в искусстве. Обратимся к портрету...
Нездорово и скорбно ссутулившись, как огромная нахохлившаяся птица, Горький застыл в трагической задумчивости. И в природе, окружающей писателя, и в самом облике писателя — тревожное смятение. Сквозь рваные облака над головой Алексея Максимовича кое-где пробивается-поблескивает холодной бирюзой весеннее италийское небо, небо чужбины. На каменистой бесплодной земле под ногами писателя — изгибающиеся под ветром чахлые стебельки пожухлой прошлогодней травы. Смятение этих сминаемых ветром трав, как и клочья облаков в небе и угадывающаяся внизу, за фигурой писателя, предштормовая рябь синеющей стихии моря, явственно передают душевное состояние героя. Тот же холодный и безжалостный ветер Судьбы слегка растрепал седину волос писателя. На портрете хоть и присутствует голубизна, но она не теплая, а холодная и «пронизывающая»; превалируют же серые и безжизненные тона...

Фигура писателя несколько смещена по ходу своего движения и чуть развернута — вполне достаточно, чтобы у зрителя неизбежно создалось впечатление, что основной и долгий путь этим человеком уже пройден. И вот он на перепутье, в глубочайшем и невеселом раздумье: стоит ли делать следующий шаг? А главное — куда?.. В потухших глазах писателя и ужас от прозреваемого, и растерянность обреченного человека.

Среди художественного наследия Павла Корина, навеянного древнерусской тематикой, есть совершенно особое по поэтической красоте необычное произведение. Миниатюрный шедевр «Богоматерь умиление (с гвоздикой)» лишь на первый взгляд просто красив, изящен, поэтичен и прелестен. Вещь эта напоена глубоким чувством, подлинной молитвенностью. И не удивительно: ее писал 38-летний художник, лишь привставая с одра болезни, чуть было не ставшего для него смертным одром... Произведение миниатюрно по размеру, но серьезно и емко. Очевидно также, что это — своеобразная исповедь художника, а потому может служить для нас ключом к постижению того своеобычного и в то же время — закономерного в русской живописи явления, имя которому Павел Корин. В акварели мы легко узнаем высочайшую «модель» картины — зеркально отображенный византийский шедевр, ставший с веками подлинным палладиумом земли русской — образ Богоматери Владимирской. Аристократизм коринской вариации достигнут путем очень тщательного изучения сохранившихся фрагментов древнейшего памятника и филигранной реконструкции непревзойденного шедевра. Как известно, с момента принесения на Русь, в древний Киев, византийский феномен был неоднократно поновляем. До наших дней от древнейшей живописи греческого мастера время сохранило лишь основное: лики Богоматери и Христа-младенца. Абрис же фигур, общий силуэт изображения искажен, в частности, головы Богоматери и Христа стали более округлыми. Однако в месте смыкания головы Христа с головой Богоматери сохранился крохотный фрагмент древней золотистой каймы Богородичного мафория (покрывала), явно отходящей от головки младенца под другим углом. Сообразуясь с этой сохранившейся деталью, Корин придал очертанию головы Богоматери форму заостренного вверху эллипса, чем воссоздал классическое византийское изображение Богоматери «Элеусы» или «Милующей». Задумаемся, как же глубоко нужно было постичь древнее прекрасное творение, проникнуться его духом, буквально вжиться в мир великого греческого мастера, творившего свой шедевр в начале ХII века в далеком Константинополе, чтобы создать не абсолютное повторение, но высокое подобие византийского изображения, согретое чисто русским, поэтическим и сердечным, восприятием образа Богоматери и Христа-младенца — то, что уже древними киевлянами будет наречено так найденно и непереводимо на другие языки — Богоматерь Умиление!..